Наполеон, или Человек мира сего

Ральф Эмерсон

НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ

Эмерсон Р. Нравственная философия. — Мн.: Харвест, М.: ACT, 2001. — 384 с. — (Традиционная философская идея).

Русским читателям

ЧАСТЬ I. ОПЫТЫ

Доверие к для себя

Благоразумие

Героизм

Любовь

Дружба

Возмездие

Законы духа

Круги

Разум

Всевышний

ЧАСТЬ II ПРЕДСТАВИТЕЛИ Населения земли

Полезность величавых людей

Платон, либо Философ

Сведенборг, либо Мистик

Монтень, либо Скептик

Шекспир, либо Поэт

Наполеон, либо Человек мира этого

Гёте, либо Писатель

ПРИБАВЛЕНИЕ Отрывки из «Conduct of life» Р. У. Эмерсона

Русским читателям

«Нам Наполеон, или Человек мира сего нужна философия, переливчатая, передвигающаяся, — Произнес Эмерсон в одном из собственных творений. «В тех обстоятельствах, в каких находимся мы, уставы Спарты и стоицизма очень непоколебимы и круты; с другой стороны, заветы постоянного кроткого мягкосердия очень мечтательны и эфирны. Нам нужна броня из эластической стали: совместно и эластичная, и Наполеон, или Человек мира сего несокрушимая. Нам нужен корабль; на камнях, обжитых нами, догматический, четвероугольный дом разобьется в щепы и на осколки от напора такового огромного количества разнородных стихий. Нет, наша философия должна быть крепка и адаптирована к форме человека, адаптирована к виду его жизни, как раковина есть строительный эталон таких жилищ, что покоятся на морях. Душа Наполеон, или Человек мира сего человека должна служить прототипом нашим философическим планам, точно так, как потребности его тела принимаются в суждение при постройке ему жилого дома».

«Опыты» были уже тогда изданы в свет. Но если, по собственному верованию в бескрайнее усовершенствование, он вселяет в нас убеждение, что «каждое действие человека может быть превзойдено другим Наполеон, или Человек мира сего», что «окончательный вывод нынешней науки, вывод для нас замечательный, будет включен обычным примером в обзор более широкий и смелый», — то нам, как мне кажется, можно на длительное время удовольствоваться образом мнений Эмерсона и идти вослед ему, в полной убежденности, что пройдут века и он не будет превзойден. «Длинный Наполеон, или Человек мира сего ряд веков и опыта, чему обучил он нас о природе и о нас самих? Род человечий еще не сделал ни шагу к разрешению загадки собственный своей судьбы, и во всем, что касается этого вопроса, он как будто поражен карою безумия».

Его последователи, естественно, будут в состоянии дать большее Наполеон, или Человек мира сего развитие той либо другой его мысли, нагляднее выставить ее на поклонение мира и тверже укоренить ее в убеждениях населения земли, — он и сам произнес: «О сколько истин, глубочайших и ожидающих для себя выполнения только в веках будущих, заключено в обычных словах каждой правды!» — но благодетельные семечки рассеяны его рукой по Наполеон, или Человек мира сего всем умеренным стезям, по всем широким поприщам, по всем заоблачным высям земного существования. Возвышенные думы Эмерсона, предупредившие более, чем за пятнадцать лет астрономические подтверждения Фламмариона, потрясающие компиляции Пеззани, и одновременные с «Землею и Небом» Жава Рейно, не никчемны для перспектив, которые пред нами открываются. Основная же его Наполеон, или Человек мира сего награда заключается в том, что он из нас, слепорожденных, в состоянии сделать зрячих и просто, и прямо гласит: «Нет, нет препядствий меж нашими головами и незримыми небесами, как нет в душе нашей затворов, отделяющих Бога, творца сущего, от человека — Его произведения». Либо: «Наша идея всегда будет даром свыше». Либо Наполеон, или Человек мира сего «Человек — это струя из неизвестного источника. Наше бытие изливается, откуда? — непонятно. Самый непогрешимый вычислитель, может ли он поручиться, чтоб не могло в сию же минутку воспоследовать нечто неисчислимое, которое направит в ничто все его вычисления?» «Вообразите только для себя воцарение новейшей правды в мире! Появление такового вида мысли, которое Наполеон, или Человек мира сего в сию секунду, впервой возникает на свет, как птенец вечности, как отголосок всемогущества безначального и нескончаемого? Новое откровение (мы называем откровением общение Всевышнего с душою человека и Его указания законов нескончаемых), кажется, в одну минутку вступило в наследие всего бывшего до него, и оно же издает законы всему, еще не существующему. Оно Наполеон, или Человек мира сего приводит в движение каждый помысел человека, и все установленное готово подвергнуться изменениям».

Прошу вас об одном: не спешите по этим выпискам провозглашать его мистиком; он не мистик, не проповедник, не философ. Он не из числа «тех редчайших, огненных, практически слабоумных прозорливцев, — как он гласит о мистиках, глубоко, вобщем Наполеон, или Человек мира сего, уважая их и веря их правдивости, — изнемогающих под необъятностью идеи». Он свободно распоряжается всеми своими прекрасными мыслями; так сказать, играет ими, представляя их нам в форме случаев и предметов обыденной жизни. Он не обрамлен никакою системою, не настроен на тон менторский, не омрачен ни одною тенью догматической сухости. Он Наполеон, или Человек мира сего просто человек во всей силе слова, и человек самый натуральный. О возвышенном гласит возвышенно, о пленительном пленительно, о смешном — с самым непосредственным юмором. Вот несколько строк о «Молитве» из его последнего сочинения; другой пример о том же предмете находится в книжке, лежащей сейчас перед вами.

«О чем Наполеон, или Человек мира сего наши каждодневные мольбы?» О том, чтоб быть вытянутыми по условной мерке «Восполните, благоутробные боги, мои недочеты в изворотливости, в внешнем виде, в моем положении и состоянии: во всем, что ставит меня в неком отдалении от того желанного хоровода; восполните недостающее мне, да буду я одним из числа тех, кому Наполеон, или Человек мира сего дивуюсь, и да стану с ними на маленькую ногу!» Но премудрые боги произносят: «Нет, мы имеем тебе в виду нечто наилучшее. Горьковатыми унижениями, повсеместными поражениями, лишением всякого сострадания, расстоянием целых пучин разногласия ты познакомишься с правдами и с человечностью пообширнее тех, которые в ходу у щеголеватых джентльменов».

«Посмотрим, в чем по Наполеон, или Человек мира сего большей части молитвы людей и что такое молитва? — Молитва есть доступ в бесконечность; она должна испрашивать у Бога дарить душе новейшую доблесть, поддержать, окрылить ее силою неведомою, неземною; молитва совокупляет видимое с невидимым, обыденное и знаемое с чудным и сверхъестественным. Молитва — это обзор всех событий жизни с высокой точки Наполеон, или Человек мира сего зрения, это одинокая беседа души, погруженной в созерцание и экстаз от дел собственного Создателя; души, согласной с ним в духе и исповедующей, что всякое Его даяние благо и всяк дар совершен. Но просить для себя молитвою такую-то необыкновенную утеху, вне добра нескончаемого — недостойно человека; но глядеть на молитву Наполеон, или Человек мира сего, как на орудие к достижению той либо другой прозаической цели, — низковато и стыдно. Такая молитва есть подтверждение раздвоения, а не единения внутреннего сознания с законом естества, так как человек, слившийся воедино с Богом, сладостно отрекается от собственной личности: возношение духа аккомпанирует его и возбуждается на каждом шагу».

Пред его очами Наполеон, или Человек мира сего «мир воспроизводится миниатюрно в каждом событии, так что все законы природы можно проследить в самом мельчайшем факте. И объективный арбитр этих событий и имеющегося порядка вещей, он обрисовывает их с величайшею верностью, но без увлечений, без гнева, как человек, уже одолевший едкую горечь фактов и призванный ослабить их Наполеон, или Человек мира сего губительное воздействие. Такое призвание достойно этой души могучей, ясной, умудренной, полностью сознательной. Он проникнут сутью религии, поэзии, философии, веры, любви и послушания. Ему может быть внимать божественным глаголам и начертываать несколько слов из вековечных нравственных законов, которые могут открыть новейшую эру самых существенных улучшений. Пред его духовным оком расстилается Наполеон, или Человек мира сего реальная реальность, которой «видимый мир служит только отражением», — очень грустным, как надо из описания:

«Нарушения законов природы, свершенные и предшественниками, и современниками, налегли на нас и искупаются нами. Неудобно и тяжело каждому живущему человеку... Что все-таки это, как не попрание законов и естественных, и разумных, и нравственных? И Наполеон, или Человек мира сего не только лишь подтверждение, но полное удостоверение в том, что необходимо было нарушение за нарушением, для того чтоб дойти до скопления таковой многосложности бедствий, окружающих нас со всех боков. Войны, чума, голод, холера обнаруживают какое-то озлобление в природе, которое, будучи возбуждено злодеяниями человека, должно быть искуплено Наполеон, или Человек мира сего человечьими страданиями».

«... Много ли есть в наш век личностей величавых, доблестных? Нет, нет меж нами ни парней, ни дам, способных подыхать обновлением на нашу жизнь, на наш публичный быт! Нервишки и сердечко человека высохли, и все мы стали застенчивыми, оторопевшими плаксами. Мы боимся правды, боимся счастья, погибели, боимся один другого. Большая часть Наполеон, или Человек мира сего людей нам современных оказываются до того несостоятельными, что они не в состоянии удовлетворять своим своим потребностям;их самолюбивые притязания стоят в разительной противоположности с их реальным могуществом, которое со денька на денек хилеет и беднеет. Все мы — ратоборцы гостиных, а когда необходимо сразиться с судьбою, мы Наполеон, или Человек мира сего благоразумно обращаемся назад, не понимая, что в таком-то конкретно бою и крепчают силы».

«... Нам следует обратиться за ответом к Высокой Мудрости. От Нее выяснить — краса, здоровье, крепость тела, составляющие сейчас исключения, не были ли в собственном основании всеобщим достоянием населения земли? — А гений? разве это отвлеченность, а не воплощение Наполеон, или Человек мира сего? Где же сейчас гений без примеси? И в каком малыше может он накрепко сохраниться? Из одной учтивости называем мы гением полупроблески света; этим именованием величаем мы талант, блестящий сейчас, для того чтоб славно пообедать и славно подремать завтра; и поглядите: всюду людские общества находятся в руках — как их по Наполеон, или Человек мира сего справедливости именуют — людей партий, а не людей божественных Такие люди пользуются своим доминированием для того* чтоб еще больше утончить чувственные удовольствия, а не для того, чтоб вести против их открытую войну. Напротив того, настоящий гений — аскет по природе, аскет, полный благоговения и любви. Красивые души глядят на чувственные влечения, как на Наполеон, или Человек мира сего немощь: они лицезреют красоту в границах, которые их сдерживают, и в характерах, которые им противодействуют».

Ральф Уолдо Эмерсон — янки, уроженец Массачусетса. Он был некое время пастором унитаров, но, разойдясь с ними в убеждениях, предназначил себя другой духовной деятельности: издавал газету «The Dial» («Циферблат»); еще в 1844 г. писал Наполеон, или Человек мира сего «Об освобождении негров», читал в Бостоне лекции «О современном направлении», а в Великобритании — «Представители человечества», составляющие вторую книжку нашего издания. Поселившись совсем в собственном пригородном доме, близ Конкорда, он живет, как настоящий мудрец; своеобычно, но не удивительно: пишет, печатает, много гуляет в одиночестве ;по окрестностям, занимается всем, смотрит за Наполеон, или Человек мира сего современными вопросами и является, в случае надобности, на кафедры. Бостона и на совещания-

Америка должна ему значимым улучшением вида мыслей и характеров. Он пользуется не только лишь всеобщим почтением, да и благоговейным уважением; путники ездят к нему на поклонение. Его личность, величавая, размеренная и необычно красивая, Соответствует духу его произведений Наполеон, или Человек мира сего. Сам он предпочитает уединение, маленькой круг друзей и глубокую внутреннюю жизнь. Он нередко выражается так: «Я встречал в клубе человека и не одаренного и не ученого, не так давно я дошел до того убеждения, что проповедник гласил речь о... меня зовут на собрание филантропов...» Из таких обычных Наполеон, или Человек мира сего данных творческая его идея созидает строения: редчайшего великолепия, говорит правды мировые, всеобъятные и притом общедоступные.

При возникновении его «Опытов», приверженцы объявили его Пророком времен наилучших и сожалели, что его воздействие не распространилось одномоментно: «Он намного выше собственных граждан, собственного времени, и не может быть понят тотчас и полностью; но мысли его Наполеон, или Человек мира сего прорезывают глубочайший след, и круг его почитателей расширяется с каждым годом. Воздействие его в дальнейшем несомненно». С того времени, как это было произнесено, вы отыщите творения южноамериканского мудреца в руках людей всех возрастов и полов, практически в каждом доме Бостона, Нью-Йорка, Филадельфии и, не считая городов Наполеон, или Человек мира сего, даже в отдаленных, недостроенных хижинах поселенцев Нового Света. До нас они еще не дошли. Европа чуть о их знает. Я должна одной редчайшей любительнице не плохих книжек и нередкой посетительнице «столицы мира» моим знакомством с «Опытами», которые я перевела, чтоб полнее усвоить их для себя на родном языке. Это было издавна; не Наполеон, или Человек мира сего помню даже, переведено ли мною все полностью. Знаю только, что я выпустила две главы: «История» и «Искусство». Исследование этой книжки сделало меня совсем последовательницею Эмерсона. Я уже была на полпути к тому по вызову «Представителей человечества», которые я отыскала тоже издавна и только за границею, случаем Наполеон, или Человек мира сего, в одной библиотеке для чтения. Осознать их — признаюсь — мне стоило много труда и времени. Правды Эмерсона до того истинны, что, поминутно пристыжая вашу недогадливость и несмышленость, они потрясают нас как будто учащенными электронными ударами. Сверх того, он так щедро рассыпает сокровищницу собственных живительных; всеобновляюших вдохновений, что при первом чтении с некоторою острасткою Наполеон, или Человек мира сего спрашиваешь себя: что это? Ложь? Бунт? Новенькая закваска для новых и без того нестерпимых брожений? Меж тем молнии его мыслей осязаемо попадают в вашу голову, будят разум от застоя и увлекают его ближе подойти к этому вешателю нового слова.

Эмерсон по самой собственной природе стоит поодаль от Наполеон, или Человек мира сего избитых дорог и утвердившихся систем; его место — у алтаря нескончаемой Правды; одной сначала, как солнце на горизонте нашего зрения, но посылающей лучи во все направления. Великодушные его мысли, удивительные своею меткостью и силою правды, вкореняют в сердечко читателя чувство долга и неизменное к нему благоговение. Назидания мудреца не изымают Наполеон, или Человек мира сего нас, естественно, из-под гнета событий, но они драгоценны поэтому, что ведут к самообладанию и к послушанию одним высшим законам.

Обнищав внутренне и убив внутри себя способность жить разумом и идеей, услаждаться естественными эмоциями любви к собратьям, к природе, лишившись самоуважения и сознания долга, человек, очевидно, отыскивает наслаждений Наполеон, или Человек мира сего вне себя и, проживая в обществе, очень много растрачивает времени и возможностей на мелочи, задевающие либо услаждающие одну его суетность и самолюбие. Измерив все эти раны и бедствия, Эмерсон занят одним: возвысить душу каждого до усмотрения красы нравственной и просочиться каждого сознанием людского плюсы. Какая любовь к добру и к обычным, как Наполеон, или Человек мира сего он их именует, детским добродетелям, честности и прямолинейности! С какой правдой и совестливостью разоблачаются поводы, так нередко заставляющие нас действовать с оглядкой на других и наперекор для себя.

Мне кажется, что духовные силы человека изредка рассматривались с таковой проницательностью и глубиной. Он вызывает каждую отдельную личность Наполеон, или Человек мира сего к бдительному, суровому и вкупе с тем сладостному воззванию на себя. Вот цель всего, что гласит Эмерсон, цель благодетельная и адаптированная везде указывать на возможность улучшения, и возбудить во всех и каждом соревнование делать землю плодотворною, рассевая на ней семечки правды и-добра, при самом кротком, честном, даже личном, не только лишь Наполеон, или Человек мира сего личном, занятии» Не достаточно того, чистосердечным духом действий; не много того, неплохим намерением; не много того, самым заветным, одним вам знаемым хорошим помыслом.

Перевести книжки и, после шести-семи лет колебаний, решиться издать их в свет, довольно свидетельствует о поклонении к их творцу. Мы не осмелимся дальше Наполеон, или Человек мира сего аккомпанировать Эмерсона своими суждениями. Очень нередко докучают нам французы, которые, принимаясь пояснять самобытное суровое либо интересное произведение зарубежного писателя, не только лишь выводят его родословную от Декарта, Боссюэта, Расина, Ламартина, г-жи Севивье, но своими многоречивыми фразами дают разительно неровное толкование здесь же приводимой цитате. Для нас довольно Наполеон, или Человек мира сего быть привратницей величавого человека, отворить ему дверь на нашу родину и вожделеть, чтоб этот высочайший гость проникнул во многие убеждения, во многие сердца.

Но наше почтение к возлюбленному наставнику ложит на нас обязанность ввести его как можно быстрее, в сердечное сообщение с читателями и освободить их от затруднений и недоумения, испытываемых Наполеон, или Человек мира сего более либо наименее всеми, при внезапной с ним встрече. Высочайшие начала его учения и успокоительное, укрепительное их действие не выясняются во всей полноте при поверхностном на их взоре Это, возможно, происходит от необычного обилия мыслей, то облеченных в юмористическую заметку и самое меткое, оригинальное сопоставление, то опирающихся на народную пословицу Наполеон, или Человек мира сего, то плавненько реющих в высотах надземных. По этой причине я сочла необходимым представить главные его идеи и дать ему выразить их самому. Рассеянные по всем страничкам, они могут остаться незамеченными либо показаться разрозненными частичками чего-то прекрасного, но не достигшего полноты, тогда как его учение закончено до совершенства Наполеон, или Человек мира сего и может служить благодетельным управлением для каждого-одинокого и простодушного читателя.

Он кажется нам конкретно одною из числа тех жестких душ, призываемых его мольбою и надеждами, «которая объяснила бы людям, что в их есть огромное количество данных и огромное количество средств; что больше доверяя для себя, они найдут Наполеон, или Человек мира сего новые способности и силы. Да изучат они нас, — продолжает он, — что человек есть слово, сделавшееся плотью, слово, назначенное для врачевания ран, нанесенных населению земли различными учреждениями, обычаями, книжками, язычеством!»

Вот глава «Героизм». Поглядим, кого он выведет нам «героем нашего времени».

«Каждый малограмотный человек может прочуять не раз в собственной жизни, что Наполеон, или Человек мира сего в нем есть что-то, не заботящееся ни об издержках, ни о здоровье, ни о жизни, ни об опасностях, ни о ненависти, ни о борьбе; что-то, заверяющее его в приемуществе и возвышенности его стремлений, невзирая на всеобщее противоречие и безвыходность реального положения».

«Времена героизма заурядно бывают Наполеон, или Человек мира сего периодически страшных переворотов; но есть ли такое время, в которое эта стихия души могла бы не отыскать для себя упражнения? Все доброе так еще нуждается в поборниках и в страдальцах. Геройская душа везде отыщет возможность заявлять свои высочайшие убеждения: гласить правду, даже с некоторою строгостью; вести стиль жизни умеренный, но Наполеон, или Человек мира сего совместно с тем благородно-открытый; не пробовать из боязливости жить в мире с целым светом: героизм вещь не пошлая, а непристойность не героизм».

«Что такое героизм? Это бодренькая осанка души. Человек решается в собственном сердечко приосаниться против наружных напастей и удостоверяет себя, что, невзирая на свое одиночество, он в Наполеон, или Человек мира сего состоянии переведаться со всеми клевретами зла. Он никак не задумывается, как будто природа заключила с ним контракт, в силу которого он никогда не окажется ни забавным, ни странноватым, ни в нерентабельном положении. Но в доблестной душе равновесие так установлено, что наружные бурные смятения не могут колебать ее воли, и под Наполеон, или Человек мира сего звуки собственной внутренней гармонии герой забавно пробирается через ужас и через трепет, точно так же, как и через сумасшедший разгул глобальной порчи».

«Из всех свойств людей-героев более всего прельщает мое воображение их хладнокровная ясность. Торжественно мучиться, торжественно решиться и сделать еще можно при выполнении очень обычного долга Наполеон, или Человек мира сего. Но величавые души так не достаточно дорожат фуррором, воззрением, жизнью, что не имеют и помысла склонять противников просьбами либо выставлять напоказ свои огорчения: они всегда просто значительны. При виде фаворита практически забываешь о схватках, которыми он оплатил свое торжество; нам кажется, что рассказы о его затруднениях были Наполеон, или Человек мира сего гиперболизированы и что он расправлялся с ними очень проворно. Есть другие люди, возвещающие «Уж как я-то Одолел! Уж как я-то торжествую!» Мы что-то не верим в их торжество. К тому же торжество ли это, когда человек сделался гробницею «убеленною и поваленною», либо женщиною, катающейся от истерического смеха? Настоящее торжество Наполеон, или Человек мира сего заключается в том, чтоб вынудить тягостные происшествия, редеть и исчезать, как утренний туман, как приключение малозначительной значимости, в сопоставлении с гигантскою бытописью, которая входит все дальше и далее». «Вы отважились оказать услугу ближнему, и не отступайте вспять под предлогом, что умные головы вам этого не рекомендуют Наполеон, или Человек мира сего. Жизнь может сделаться пиршеством для одних людей умудренных; если же станешь рассматривать ее из-за угла благоразумия, она направит к нам лицо суровое, истомленное. Вобщем, до того как отбросить благоразумие, нужно дознаться, какому божеству хочешь принести его в жертву? Если роскоши и эмоциональности', так лучше продолжать быть благоразумным; если же высочайшему полету Наполеон, или Человек мира сего доверчивости и благородства, тогда можно расстаться с ним без сожаления. Согласимся, что пустить на волю собственного вьючного ишака может тот, кто меняет его на пламенную окрыленную колесницу». «Великодушные существа развевают по всей земле пламя любви к человеку и возносят над всем человечьим родом знамя публичной добродетели. Добрые Наполеон, или Человек мира сего люди, живущие по законам математики, замечают, как нерентабельно радушие, и ведут маленький расчет растрате времени и неожиданным издержкам, которых им стоит гость. Напротив того, высочайшая душа гонит в преисподнюю земли всякий неблагопристойный, недостойный расчет и гласит: «Я исполню повеление Господа, Он промыслит и огнь и жертву».

«Если ваш дух Наполеон, или Человек мира сего не владык мира, то он делается его игралищем. Все бедствия, когда-либо постигавшие людей, могут постигнуть и нас. И поэтому не лишне каждому, а тем паче юному человеку, освоить с ними свою идея и так твердо установить внутри себя чувство долга, чтоб не оробеть ни пред какими муками Наполеон, или Человек мира сего».

2-ое положение: «есть человек, есть его и свойства», как есть они в минерале, в растении, в животном; но соль не имеет характеристики серы, мак — розы, ягненок — льва.

«У каждого человека есть свое призвание: особый дар, и побудительный, и симпатичный. У него есть возможности, безгласно требующие для себя нескончаемого упражнения. Конкретно в этом Наполеон, или Человек мира сего направлении открыто для него все протяжение. Он — как лодка, встречающая на реке препятствия со всех боков, исключая одной; тут, единственно тут, лодка может пронестись и заскользить по неисчерпаемому морю. Этот дар либо призвание слиты с его естеством, другими словами с душой, воплотившейся в нем».

«... Исполняя свое назначение, человек Наполеон, или Человек мира сего отвечает на потребности других, порождает в их новые вкусы, наклонности и, удовлетворяя их, олицетворяет сам себя в собственном произведении. Если он правдив и честен, его самолюбие с наиточною пропорциональностью соотносится с его мощью. Так высота горы совсем соразмерна объему ее основания».

«... Самые пушинки и соломинки подлежат законам, а не случайности Наполеон, или Человек мира сего; таким макаром, и человек пожинает только то, что посеял. Ему будут принадлежать плоды, взращенные его трудами, и ему предоставлено достижение самообладания и его охранение от посягательства других, с которыми не следует завязывать сношений горьковатых и докучливых. Он имеет бесспорные права на все, характерное его природе и Наполеон, или Человек мира сего гению; он отовсюду может заимствовать то, что принадлежит его духовному расположению. Вне этого ему нереально усвоить ничего, хотя бы распались пред ним все затворы вселенной».

Потому «...претензии должны бы оставаться в покое и предписать для себя бездействие, они никогда не произведут ничего поистине величавого. Претензия никогда не написала «Илиады Наполеон, или Человек мира сего», не разбила в пух и останки Ксеркса, не убила рабства, не сразила мир Христианству».

«... Сейчас, всякий сызмала терзается над решением богословских задач: о первородном грехе, о происхождении зла, о назначении и над иными схожими умозрениями, которые на практике не представляют никаких затруднений и нимало не затмевают пути тех, которые для таких Наполеон, или Человек мира сего поисков не сбиваются со собственного. Многие разумы должны предложить для себя на рассмотрение и такие вопросы; они в их то же, что корь, золотуха и другие едкие мокроты, которые душа должна выкинуть наружу, чтоб после услаждаться хорошим здоровьем и предписывать лечебные средства и другим. Обычным натурам подобные сыпи не Наполеон, или Человек мира сего нужны. Необходимо иметь редчайшие возможности, для того чтоб себе дать отчет в собственном веровании и выразить другим свои мнения касательно свободного произвола и его соглашения с судьбою человека. Для большинства же людей, в подмене наукообразной пытливости, очень довольно иметь несколько верных инстинктов, малость удобопонятных правил и добросовестную, здравую природу Наполеон, или Человек мира сего».

«... Действие, которое я всю жизнь желаю совершить, вот действие, согласующееся с моими возможностями; ему и нужно предназначить все свои силы. Человек счастлив только тогда, когда он может сказать, что исполнил свое намерение, что вложил душу в труд собственный и довел его до конца как нельзя было лучше. Но если Наполеон, или Человек мира сего он поступает по другому, то и покончив с трудом, он не ощутит ни отрады, ни облегчения; талант его хиреет, Муза ему недоброжелательствует; на него не нисходит ни вдохновение, ни упование».

«... Я убежден в том, что величайшие нравственные законы могут быть усмотрены человеком на каждом шагу при самых Наполеон, или Человек мира сего обыденных обстоятельствах и поступках. Эти неподкупные законы, отражаясь на стали его резца, надзирая за мерою его ватерпаса, его аршина, за итогами счетной книжки его лавки, более истории широких стран удостоверяют его в том, что доброкачественность его занятий добивается возвышенности его помыслов.

...Некая толика мудрости обязательно добудется из каждого поступка естественного Наполеон, или Человек мира сего и благонамеренного.

...Человек должен быть самим собою. Тот дар, те его характеристики, которыми он отличается от других, — впечатлительность в отношении некого рода воздействий, желание к тому, что ему благопристойно, оттолкновение от того, что ему тошно, — определяют для него значение вселенной. Посреди всеобщей толкотни и шума, из многого огромного количества предметов он Наполеон, или Человек мира сего высмотрит, изберет, он прислушается к тому, что ему мило, сходственно либо необходимо: он как магнит посреди стальных опилок. Лица, факты, слова, заронившиеся в его памяти, даже безотчетно, все же пользуются в ней действительною жизнью. Это знаки его собственных параметров, это толкование неких страничек его совести, на которые Наполеон, или Человек мира сего не дадут вам разъяснений ни книжки, ни другие люди. Не отторгайте, не презирайте случайный рассказ, физиономию, навык, происшествие; словом то, что глубоко запало в вашу душу; не гасите собственного поклонения тому, что, по общему воззрению, стоит хвалы и удивления. Веруйте им: они имеют корень в вашем существе.

... Что ваше Наполеон, или Человек мира сего сердечко почитает величавым, — то велико. Экстаз души не обманывается никогда.

... Наше улучшение очень сходно с развитием растительной почки. Поначалу вы имеете инстинкт, позже — мировоззрение, в итоге — познание; другими словами, корень, цвет, плод. Доверяйтесь инстинкту; он способствует вызреванию правды, тогда и вы узнаете, почему вы ему верили: из зания Наполеон, или Человек мира сего произойдет вера. В конце концов, когда настает пора разума, мы уже не смотрим, не утруждаем себя наблюдением, так как заполучили уже силу прямо устремлять внимание на отвлеченную правду и обымать духовным оком все образы местного существования, во время ли чтения, дискуссий либо личной деятельности».

К Эмерсону с совершенною справедливостью можно применить произнесенное Наполеон, или Человек мира сего им о Платоне: «Он представляет собою редчайшее преимущество мозга, а Конкретно могущественный дар поставлять каждый факт на поочередную высоту и, через это, обнаруживать в каждом из их залоги предстоящего развития. Это развитие либо расширение мысли удлиняет духовное зрение там, где для обычного глаза уже смыкается горизонт и это 2-ое Наполеон, или Человек мира сего зрение усматривает, что продленные полосы законов тянутся во все направления». С южноамериканским мудрецом везде Вефиль, везде то место, где одинокий Иаков, в пустыне, на закате солнца, кладет для себя в изголовье камень и — «лъстивица утверждена на земле, ее же глава достает до небеса, и ангелы Божии всходят Наполеон, или Человек мира сего и нисходят по ней. Господе же на верхушке ее». И пробужденный от сна Иаков гласит: «яко жутко место сие: несть сие, но дом Божий, и сия врата небесная». Научный факт, качество благоразумия, чувство любви, характеристики общечеловеческие — все это лесенки, имеющие ступени, которые ведут ввысь. Пройдемся по ним.

«Благоразумие есть добропорядочность наружных Наполеон, или Человек мира сего эмоций, исследование внешнего, видимого. Это самое беспристрастное действие нашей души; это — божество, промышляющее о животном. Благоразумие обращается с миром физическим, по законам мира физического; подчиняясь им, оно охраняет здоровье телесное; бодрость же духа охраняет оно своим послушанием законам духовным*. Хвалебное благоразумие, либо познание наружности вещей, сознает Наполеон, или Человек мира сего соприсутствие других законов; оно осознает, что его радение второстепенно и что его блюститель относится к оболочке, но не к самому сердечку предметов.

* Мир наружных эмоций есть мир призрачный; он существует не сам себе, но он облечен нравом знака.

... Наш свет переполнен поступками и пословицами, внушенными благоразумием унизительным, обожающим одну материю, будто бы Наполеон, или Человек мира сего в человеке нет ничего другого, не считая ушей, неба, носа, глаз и пальцев! Будто бы единственное предназначение благоразумия состоит в вопросе: «А выпечется ли из этого хлеб?» Но развитие духа, удостоверяя нас в высочайшем начале видимого мира и устремляя человека к совершенству, как к внедренной цели его предназначения Наполеон, или Человек мира сего, низводит все другое — здоровье, достояние, земную ли жизнь — на степень средств. Схожее развитие обосновывает, что благоразумие не есть какая-то особая добродетель, но только имя, которое воспринимает мудрость в собственных отношениях к телесному составу и к его потребностям. Благоразумие, отчужденное от других свойств, есть неверное благоразумие. Оно Наполеон, или Человек мира сего легитимно только в смысле естественной истории воплотившейся души, только в собственной должности развивать пред нею многоценный свиток законов природы под тесноватым небосводом ее наружных эмоций.

Степени для удачного ознакомления с миром бессчетны; для реального нашего обзора довольно обозначить три. Есть таковой род людей, который живет только ради полезности знака; в этом отделе Наполеон, или Человек мира сего достояние и здоровье почитаются наиважнейшими благами. Другой разряд, повысившись над прошлыми торгашами, прилепляется к красе знака: сюда относятся естествоиспытатели, ученые, поэты, живописцы. 3-ий отдел всем своим бытием уже переступает за черту красы знака и поклоняется самой сути, для которой знак служит только отражением: это люди опытные. 1-ые Наполеон, или Человек мира сего имеют толк, 2-ые — вкус, третьи — духовное предвидение. Много уходит времени, пока человек добирается до верхушки лестницы, но, достигнув ее, он просачивается в смысл знака и услаждается им полностью. Око его раскрывается для красы вечной, и если он водрузит шатер собственный на священной и светоносной верхушке видимой природы, уже не житницы Наполеон, или Человек мира сего, не дома примется он там строить, но возблагоговеет пред величием Творца, которое провидится ему с лучезарностью солнца через каждую скважину, каждую расселину».

«... Есть степени и в Идеализме: Сначала мы играем с ним по-школярски, как с магнитом, — тою же игрушкою. Позже, в разгаре юности и поэзии, нам Наполеон, или Человек мира сего мнится, что идеализм может быть прав, что нас добиваются же некие осколки, некие проблески его правды; дальше он воспринимает осанку строгую и величавую, в нас зарождается подозрение, что он должен быть прав; в конце концов, он является нам в смысле нравственном и практическом, и мы познаем, что есть Бог, что Наполеон, или Человек мира сего он в нас, что все сделанное есть отражение его совершенств».

«Вполне ли понял свою науку естествоиспытатель либо химик, изучивший тяготение атомов и их размещение к сродственному единению, но не уследил закона еще большей значимости, которому хим влечения служат только маленьким, наружным; применением того закона, удостоверяющего нас, что однородное Наполеон, или Человек мира сего притягивает однородное? Не подземными, не заветными способами друг приводится к собственному другу; а факты не примыкают ли сами собою к фактам, служащим им подкреплением? Друзья обретаются мне без моих поисков, их приводит ко мне Господь всевластный. Я схожусь с ними в силу неразрывного родства всех добродетелей меж собою и Наполеон, или Человек мира сего в силу неколебимых их прав,' одной на другую, либо, говоря лучше, схожусь с ними не я, но то божественное начало, находящееся и в нас, и во мне, рушит разделяющие нас преграды событий, лет, пола, характера, наружного положения и в один момент сливает многих воедино. Но самый этот закон есть только более близкое Наполеон, или Человек мира сего приложение к цели, но не сама цель. Устремимся дальше, и мы обретем Вездесущность». Та же лестница восхождения и в Любви, в этом чувстве, «присущем всей природе как побуждение и как заслуга. Любовь — высшее выражение из всего дара слова человека. Любовь — это синоним Бога». Эмерсон обозревает этот величавый предмет Наполеон, или Человек мира сего так, как он вносится в душу, со своими обетами и упованиями, без внедрения к событию, так как, гласит он: «С точки зрения разума и в смысле правды, все оказывается красивым, но до чего грустно все изведанное по опыту. Какое угнетение навевают подробности, хотя целое много плюсы и Наполеон, или Человек мира сего благородства. Тяжело признаться, до чего наш мир — мир скорби и горести; до чего мучительно это господство времени и места, и сколько в нем бурлит всеподтачивающих червяков ужаса и хлопот! По милости эталона и мысли в нем благоухает и роза упоения, попеременно воспеваемая всеми музами; вероятна и ненарушимая ясность духа: но, по Наполеон, или Человек мира сего воздействию имен и лиц, по раздроблению стремлений на вчерашний день и сейчас, сколько, сколько в нем грустного!

... Кто изъяснит нам это непостижимое дивное действие, которое при виде такого-то лица, такой-то осанки поражает нас, как неожиданный луч света? Мы проникнуты радостью, нежностью и не знаем сами, откуда взялось Наполеон, или Человек мира сего это сладостное умиление, откуда сверкнул этот луч. И реальность, й воображение решительно воспрещают нам приписывать такое чувство воздействию организма; не проистекает оно и из числа тех поводов к любви и к дружбе, которые известны свету и приняты в нем. Как мне кажется, оно веет на нас из среды Наполеон, или Человек мира сего красоты и нежности неземной, из сферы, не схожей с нашей и для нас труднодоступной; из того края волшебств, которому тут служат эмблемой розы, фиалки, лилеи, возбуждая в нас предчувствие о нем.

... Краса есть одно из сокровищ мира и всегда остается тем, чем считали ее древнейшие: божественною, называя ее порою цветения Наполеон, или Человек мира сего добродетели. Друзья могут отыскивать, что она (кросотка) походит на отца, на мама свою, припоминает даже такое-то стороннее лицо, но тот, кто ее любит, тот знает, что она может иметь сходство только с тихим летним вечерком, с солнечным с утра, пышущим золотом и алмазами, с небесною радугою, с соловьиною Наполеон, или Человек мира сего песнью.

... Всего важнее то, что, когда человек приносит ее (любовь) в беззаветный дар другому, она осыпает фактически его самыми щедрыми дарами. В нем обновляется все бытие, являются новые мнения, новый образ понятий — отчетливость, выдержка и рвения, проникнутые священною торжественностью.

... Молодые девченки и мальчишки, которые из конца в конец людной Наполеон, или Человек мира сего залы перекидываются такими значительными взорами, и не предугадывают, какой драгоценный плод созреет с течением времени из их теперешнего суетного желания нравиться внешностью.

... Каждое рвение, каждый обет нашей души получают выполнения неизочтимые; каждое приятное ублажение соответствует новейшей пробудившейся в нас наклонности. Природа, эта неуловимая, но безустанная прорицательница, при Наполеон, или Человек мира сего первом движении нежности в нашем сердечко, уже внушает нам всеобъятное благоволение, которое поглощает в собственном сиянии все расчеты себялюбия.

... И никто в мире, каковы бы ни были плоды личной опытности, никто в мире не запамятывает той поры, когда сила небесная окутала его сердечко и думы, возродила в очах его всю вселенную, осенила Наполеон, или Человек мира сего пурпуровым светом всю природу пролила неизъяснимые чары на поздние часы ночи, на ранешний час утра и стала для него предрассветною зарею поэзии, музыки, роскошных вдохновений.


napravit-rekomendacii-po-rabote-s-etnicheskimi-gruppami-v-municipalnie-obrazovaniya-avtonomnogo-okruga-lideram-nacionalno-kulturnih-avtonomij-i-tradicionnih-konfessij-avtonomnogo-okruga-srok-do-1-aprelya-2012-goda.html
napravlenie-080100-ekonomika.html
napravlenie-090601-informatika-i-vichislitelnaya-tehnika-matematicheskoe-modelirovanie-chislennie-metodi-i-kompleksi-programm.html